Ванька

А. П. Чехов, 1886 · Vanka

Ванька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к сапожнику Аляхину, в ночь под Рождество не ложился спать. Дождавшись, когда хозяева и подмастерья ушли к заутрене, он достал из хозяйского шкапа пузырек с чернилами, ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, стал писать. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на темный образ, по обе стороны которого тянулись полки с колодками, и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьей на коленях.

Vanka Zhukov, a nine-year-old boy who had been apprenticed three months ago to the shoemaker Alyakhin, did not go to bed on Christmas Eve. Having waited until the master's household and the journeymen had gone off to the midnight service, he took a little bottle of ink and a pen with a rusty nib out of his master's cupboard and, spreading a crumpled sheet of paper out before him, began to write. Before tracing the first letter, he glanced timorously several times at the doors and windows, cast a sidelong look at the dark icon, on either side of which stretched shelves of shoe-lasts, and drew a broken sigh. The paper lay on a bench, and he himself knelt on the floor before the bench.

«Милый дедушка, Константин Макарыч! — писал он. — И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от господа бога. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался».

“Dear grandfather, Konstantin Makarych! — he wrote. — And I am writing you a letter. I congratulate you on Christmas and wish you all good things from the Lord God. I have neither father nor mummy, you are the only one I have left.”

Ванька перевел глаза на темное окно, в котором мелькало отражение его свечки, и живо вообразил себе своего деда Константина Макарыча, служащего ночным сторожем у господ Живаревых. Это маленький, тощенький, но необыкновенно юркий и подвижной старикашка лет 65-ти, с вечно смеющимся лицом и пьяными глазами. Днем он спит в людской кухне или балагурит с кухарками, ночью же, окутанный в просторный тулуп, ходит вокруг усадьбы и стучит в свою колотушку. За ним, опустив головы, шагают старая Каштанка и кобелек Вьюн, прозванный так за свой черный цвет и тело, длинное, как у ласки. Этот Вьюн необыкновенно почтителен и ласков, одинаково умильно смотрит как на своих, так и на чужих, но кредитом не пользуется. Под его почтительностью и смирением скрывается самое иезуитское ехидство. Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться и цапнуть за ногу, забраться в ледник или украсть у мужика курицу. Ему уж не раз отбивали задние ноги, раза два его вешали, каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал.

Vanka shifted his eyes to the dark window, in which the reflection of his candle flickered, and vividly pictured to himself his grandfather Konstantin Makarych, who served as night watchman to the Zhivarev family. He is a small, scrawny, but uncommonly nimble and lively old codger of about sixty-five, with an everlastingly laughing face and drunken eyes. By day he sleeps in the servants' kitchen or jokes with the cooks; by night, muffled in a roomy sheepskin coat, he walks round the estate and taps his watchman's rattle. Behind him, their heads hanging, pace old Kashtanka and the little dog Vyun, so named for his black colour and for his body, long as a weasel's. This Vyun is uncommonly respectful and affectionate, and looks just as fondly upon his own people as upon strangers, but he enjoys no credit. Beneath his respectfulness and meekness there lurks the most Jesuitical malice. Nobody knows better than he how to steal up at the right moment and snap at a leg, to slip into the ice-cellar, or to make off with a peasant's hen. More than once his hind legs have been beaten to a pulp, twice he has been hanged, every week he has been flogged half to death, but he has always come back to life.

Теперь, наверно, дед стоит у ворот, щурит глаза на ярко-красные окна деревенской церкви и, притопывая валенками, балагурит с дворней. Колотушка его подвязана к поясу. Он всплескивает руками, пожимается от холода и, старчески хихикая, щиплет то горничную, то кухарку.

Just now, most likely, grandfather is standing at the gates, screwing up his eyes at the bright red windows of the village church and, stamping his felt boots, cracking jokes with the household servants. His rattle is tied to his belt. He flings up his hands, hugs himself against the cold and, with an old man's snigger, pinches now the housemaid, now the cook.

— Табачку нешто нам понюхать? — говорит он, подставляя бабам свою табакерку.

— What about a pinch of snuff for us, eh? — he says, holding out his snuffbox to the women.

Бабы нюхают и чихают. Дед приходит в неописанный восторг, заливается веселым смехом и кричит:

The women take a sniff and sneeze. Grandfather goes into indescribable raptures, breaks into merry laughter and shouts:

— Отдирай, примерзло!

— Tear it off, it's frozen on!

Дают понюхать табаку и собакам. Каштанка чихает, крутит мордой и, обиженная, отходит в сторону. Вьюн же из почтительности не чихает и вертит хвостом. А погода великолепная. Воздух тих, прозрачен и свеж. Ночь темна, но видно всю деревню с ее белыми крышами и струйками дыма, идущими из труб, деревья, посребренные инеем, сугробы. Всё небо усыпано весело мигающими звездами, и Млечный путь вырисовывается так ясно, как будто его перед праздником помыли и потерли снегом…

The dogs are given a sniff of the snuff too. Kashtanka sneezes, twists her muzzle and, offended, walks away. Vyun, however, out of respectfulness does not sneeze, but wags his tail. And the weather is magnificent. The air is still, clear and fresh. The night is dark, but one can see the whole village with its white roofs and the little threads of smoke rising from the chimneys, the trees silvered with hoarfrost, the snowdrifts. The whole sky is strewn with merrily twinkling stars, and the Milky Way stands out as clearly as if it had been washed and scrubbed with snow for the holiday…

Ванька вздохнул, умокнул перо и продолжал писать:

Vanka sighed, dipped his pen and went on writing:

«А вчерась мне была выволочка. Хозяин выволок меня за волосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихнего ребятенка в люльке и по нечаянности заснул. А на неделе хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать. Подмастерья надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой и велят красть у хозяев огурцы, а хозяин бьет чем попадя. А еды нету никакой. Утром дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или щей, то хозяева сами трескают. А спать мне велят в сенях, а когда ребятенок ихний плачет, я вовсе не сплю, а качаю люльку. Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда домой, на деревню, нету никакой моей возможности… Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, увези меня отсюда, а то помру…»

“And yesterday I got a hiding. The master dragged me out into the yard by the hair and gave me a going-over with a strap because I was rocking their baby in its cradle and accidentally dropped off to sleep. And in the week the mistress told me to clean a herring, and I began from the tail, so she took the herring and started poking me in the mug with its head. The journeymen jeer at me, send me to the tavern for vodka and make me steal the master's cucumbers, and the master beats me with whatever comes to hand. And there is no food at all. In the morning they give bread, at dinner porridge, and in the evening bread again, but as for tea or cabbage soup, the master and mistress gobble that up themselves. And they make me sleep in the passage, and when their baby cries I don't sleep at all, but rock the cradle. Dear grandfather, do me the godly kindness, take me away from here, home to the village, there is no bearing it any longer… I bow down at your feet and will pray to God for you for ever, carry me away from here, or else I shall die…”

Ванька покривил рот, потер своим черным кулаком глаза и всхлипнул.

Vanka twisted his mouth, rubbed his eyes with his black fist and gave a sob.

«Я буду тебе табак тереть, — продолжал он, — богу молиться, а если что, то секи меня, как сидорову козу. А ежели думаешь, должности мне нету, то я Христа ради попрошусь к приказчику сапоги чистить, али заместо Федьки в подпаски пойду. Дедушка милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было пешком на деревню бежать, да сапогов нету, морозу боюсь. А когда вырасту большой, то за это самое буду тебя кормить и в обиду никому не дам, а помрешь, стану за упокой души молить, всё равно как за мамку Пелагею.

“I will grind your tobacco for you,” he went on, “I will pray to God, and if anything is wrong, then flog me like Sidor's goat. And if you think there is no position for me, then I will beg the shop assistant for Christ's sake to let me clean boots, or I will go as shepherd boy in Fedka's place. Dear grandfather, there is no bearing it, it is simply death. I thought of running away to the village on foot, but I have no boots and I am afraid of the frost. And when I grow up big, for this very thing I will feed you and let nobody do you wrong, and when you die I will pray for the repose of your soul, just the same as for mummy Pelageya.

А Москва город большой. Дома всё господские и лошадей много, а овец нету и собаки не злые. Со звездой тут ребята не ходят и на клирос петь никого не пущают, а раз я видал в одной лавке на окне крючки продаются прямо с леской и на всякую рыбу, очень стоющие, даже такой есть один крючок, что пудового сома удержит. И видал которые лавки, где ружья всякие на манер бариновых, так что небось рублей сто кажное… А в мясных лавках и тетерева, и рябцы, и зайцы, а в котором месте их стреляют, про то сидельцы не сказывают.

And Moscow is a big city. The houses are all gentlefolk's and there are lots of horses, but there are no sheep and the dogs are not vicious. The lads don't go round with the star here and they don't let anybody sing in the church choir, and once in a shop window I saw hooks for sale, sold right along with the line and for every kind of fish, very much worth the money, there is even one hook that would hold a sheatfish weighing a whole pood. And I saw some shops where there are guns of every sort like the master's, so I dare say they cost a hundred roubles apiece… And in the butchers' shops there are black grouse and hazel grouse and hares, but where they are shot the shopmen won't say.

Милый дедушка, а когда у господ будет елка с гостинцами, возьми мне золоченный орех и в зеленый сундучок спрячь. Попроси у барышни Ольги Игнатьевны, скажи, для Ваньки».

Dear grandfather, and when the gentlefolk have their Christmas tree with presents on it, get me a gilded walnut and hide it in the little green chest. Ask the young mistress Olga Ignatyevna for it, say it is for Vanka.”

Ванька судорожно вздохнул и опять уставился на окно. Он вспомнил, что за елкой для господ всегда ходил в лес дед и брал с собою внука. Веселое было время! И дед крякал, и мороз крякал, а глядя на них, и Ванька крякал. Бывало, прежде чем вырубить елку, дед выкуривает трубку, долго нюхает табак, посмеивается над озябшим Ванюшкой… Молодые елки, окутанные инеем, стоят неподвижно и ждут, которой из них помирать? Откуда ни возьмись, по сугробам летит стрелой заяц… Дед не может чтоб не крикнуть:

Vanka sighed convulsively and stared at the window again. He remembered that it was always grandfather who went to the forest for the gentlefolk's Christmas tree, and that he took his grandson along with him. What a merry time that was! Grandfather grunted, and the frost grunted, and, looking at them, Vanka grunted too. Before cutting down the fir, grandfather would smoke a pipe, take a long sniff of snuff, and chuckle at little Vanya, chilled to the bone… The young firs, muffled in hoarfrost, stand motionless and wait — which of them is to die? From out of nowhere a hare comes flying like an arrow over the snowdrifts… Grandfather cannot help shouting:

— Держи, держи… держи! Ах, куцый дьявол!

— Hold him, hold him… hold him! Ah, the bob-tailed devil!

Срубленную елку дед тащил в господский дом, а там принимались убирать ее… Больше всех хлопотала барышня Ольга Игнатьевна, любимица Ваньки. Когда еще была жива Ванькина мать Пелагея и служила у господ в горничных, Ольга Игнатьевна кормила Ваньку леденцами и от нечего делать выучила его читать, писать, считать до ста и даже танцевать кадриль. Когда же Пелагея умерла, сироту Ваньку спровадили в людскую кухню к деду, а из кухни в Москву к сапожнику Аляхину…

Grandfather would drag the felled fir to the master's house, and there they would set about decorating it… The one who bustled about most of all was the young mistress Olga Ignatyevna, Vanka's favourite. While Vanka's mother Pelageya was still alive and served the gentlefolk as a housemaid, Olga Ignatyevna used to feed Vanka sweets and, having nothing better to do, taught him to read, to write, to count up to a hundred, and even to dance the quadrille. But when Pelageya died, the orphan Vanka was packed off to the servants' kitchen to his grandfather, and from the kitchen to Moscow, to the shoemaker Alyakhin…

«Приезжай, милый дедушка, — продолжал Ванька, — Христом богом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу. А намедни хозяин колодкой по голове ударил, так что упал и насилу очухался. Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой… А еще кланяюсь Алене, кривому Егорке и кучеру, а гармонию мою никому не отдавай. Остаюсь твой внук Иван Жуков, милый дедушка приезжай».

“Do come, dear grandfather,” Vanka went on, “by Christ our God I beg you, take me away from here. Have pity on me, a wretched orphan, for everybody knocks me about and I am terribly hungry, and the dreariness is such as cannot be told, I am always crying. And the other day the master hit me on the head with a last, so that I fell down and hardly came round. My life is a lost one, worse than any dog's… And I send my greetings besides to Alyona, to one-eyed Yegorka and to the coachman, and don't give my concertina to anybody. I remain your grandson Ivan Zhukov, dear grandfather do come.”

Ванька свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт, купленный накануне за копейку… Подумав немного, он умокнул перо и написал адрес:

Vanka folded the covered sheet in four and put it into an envelope bought the day before for a kopeck… After thinking a little, he dipped his pen and wrote the address:

Потом почесался, подумал и прибавил: «Константину Макарычу». Довольный тем, что ему не помешали писать, он надел шапку и, не набрасывая на себя шубейки, прямо в рубахе выбежал на улицу…

Then he scratched himself, thought a moment, and added: “To Konstantin Makarych.” Pleased that nobody had hindered his writing, he put on his cap and, without throwing his little coat over him, ran out into the street in nothing but his shirt…

Сидельцы из мясной лавки, которых он расспрашивал накануне, сказали ему, что письма опускаются в почтовые ящики, а из ящиков развозятся по всей земле на почтовых тройках с пьяными ямщиками и звонкими колокольцами. Ванька добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное письмо в щель…

The shopmen from the butcher's, whom he had questioned the day before, had told him that letters are dropped into post boxes, and that from the boxes they are carried all over the earth on mail troikas with drunken drivers and jingling bells. Vanka ran as far as the nearest post box and thrust the precious letter into the slit…

Убаюканный сладкими надеждами, он час спустя крепко спал… Ему снилась печка. На печи сидит дед, свесив босые ноги, и читает письмо кухаркам… Около печи ходит Вьюн и вертит хвостом…

Lulled by sweet hopes, an hour later he was sound asleep… He dreamed of the stove. On the stove sits grandfather, his bare feet dangling, reading the letter aloud to the cooks… Vyun walks about beside the stove, wagging his tail…

This bilingual edition is the free sampler of Language through Literature — a reader where every word of this story is glossed where it stands: tap it for the dictionary form, the meaning, and where the stress falls. Seven Chekhov stories are free, with no account.

languagethroughliterature.com