Студент — The Student

Погода вначале была хорошая, тихая.

At first the weather was fine and still.

Кричали дрозды, и по соседству в болотах что-то живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку.

Thrushes were calling, and close by in the marshes something alive was humming plaintively, as though blowing into an empty bottle.

Протянул один вальдшнеп, и выстрел по нем прозвучал в весеннем воздухе раскатисто и весело.

A solitary woodcock came flighting over, and the shot fired at it rang out in the spring air, rolling and gay.

Но когда стемнело в лесу, некстати подул с востока холодный пронизывающий ветер, всё смолкло.

But when it grew dark in the forest, a cold, piercing wind blew up out of the east, quite out of season, and everything fell silent.

По лужам протянулись ледяные иглы, и стало в лесу неуютно, глухо и нелюдимо.

Needles of ice stretched across the puddles, and the forest turned cheerless, muffled and unfriendly.

Запахло зимой.

It began to smell of winter.

Иван Великопольский, студент духовной академии, сын дьячка, возвращаясь с тяги домой, шел всё время заливным лугом по тропинке.

Ivan Velikopolsky, a student of the theological academy and the son of a sexton, walking home from the evening woodcock flight, kept the whole way along a footpath across the water-meadow.

У него закоченели пальцы, и разгорелось от ветра лицо.

His fingers were numb with cold, and his face burned in the wind.

Ему казалось, что этот внезапно наступивший холод нарушил во всем порядок и согласие, что самой природе жутко, и оттого вечерние потемки сгустились быстрей, чем надо.

It seemed to him that this cold, arriving so suddenly, had broken the order and harmony of everything, that nature herself was frightened, and that for this reason the evening darkness had thickened faster than it should.

Кругом было пустынно и как-то особенно мрачно.

All around it was deserted and somehow peculiarly gloomy.

Только на вдовьих огородах около реки светился огонь; далеко же кругом и там, где была деревня, версты за четыре, всё сплошь утопало в холодной вечерней мгле.

Only in the widows' kitchen gardens near the river was a fire shining; far around, and over where the village lay, some four versts off, everything was utterly drowned in the cold evening mist.

Студент вспомнил, что, когда он уходил из дому, его мать, сидя в сенях на полу, босая, чистила самовар, а отец лежал на печи и кашлял; по случаю страстной пятницы дома ничего не варили, и мучительно хотелось есть.

The student remembered that when he left the house his mother had been sitting barefoot on the floor of the passage, cleaning the samovar, while his father lay on the stove, coughing; because it was Good Friday nothing had been cooked at home, and he was tormented with hunger.

И теперь, пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, и что при них была точно такая же лютая бедность, голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета, — все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше.

And now, hunching himself against the cold, the student thought that exactly such a wind had blown in the days of Rurik, and of Ivan the Terrible, and of Peter, and that in their day there had been exactly the same savage poverty and famine, the same thatched roofs full of holes, the same ignorance, anguish, the same emptiness all around, the same darkness, the same sense of oppression — all these horrors had been, and were, and would be, and the passing of another thousand years would make life no better.

И ему не хотелось домой.

And he had no wish to go home.

Огороды назывались вдовьими потому, что их содержали две вдовы, мать и дочь.

The kitchen gardens were called the widows' because they were kept by two widows, a mother and her daughter.

Костер горел жарко, с треском, освещая далеко кругом вспаханную землю.

The bonfire burned hot and crackling, lighting up the ploughed earth far around.

Вдова Василиса, высокая, пухлая старуха в мужском полушубке, стояла возле и в раздумье глядела на огонь; ее дочь Лукерья, маленькая, рябая, с глуповатым лицом, сидела на земле и мыла котел и ложки.

The widow Vasilisa, a tall, plump old woman in a man's sheepskin coat, stood beside it gazing pensively into the fire; her daughter Lukerya, a small woman, pockmarked, with a rather stupid face, sat on the ground washing the pot and the spoons.

Очевидно, только что отужинали.

Evidently they had only just finished supper.

Слышались мужские голоса; это здешние работники на реке поили лошадей.

Men's voices could be heard; these were the labourers from hereabouts, watering their horses at the river.

— Вот вам и зима пришла назад, — сказал студент, подходя к костру.

“So there you are — winter has come back,” said the student, coming up to the fire.

— Здравствуйте!

“Good evening!”

Василиса вздрогнула, но тотчас же узнала его и улыбнулась приветливо.

Vasilisa gave a start, but recognized him at once and smiled a welcome.

— Не узнала, бог с тобой, — сказала она.

“I didn't know you — God bless you,” she said.

— Богатым быть.

“That means you'll be rich.”

Поговорили.

They talked a while.

Василиса, женщина бывалая, служившая когда-то у господ в мамках, а потом няньках, выражалась деликатно, и с лица ее всё время не сходила мягкая, степенная улыбка; дочь же ее Лукерья, деревенская баба, забитая мужем, только щурилась на студента и молчала, и выражение у нее было странное, как у глухонемой.

Vasilisa, a woman who had seen something of life, who had once been a wet nurse in a gentleman's household and afterwards a nanny, expressed herself delicately, and a soft, sedate smile never once left her face; but her daughter Lukerya, a village woman beaten down by her husband, only screwed up her eyes at the student and said nothing, and her expression was strange, like that of a deaf-mute.

— Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Петр, — сказал студент, протягивая к огню руки.

“In just this way the Apostle Peter warmed himself at a fire on a cold night,” said the student, stretching out his hands to the flames.

— Значит, и тогда было холодно.

“So it was cold then too.

Ах, какая то была страшная ночь, бабушка!

Ah, what a dreadful night that was, granny!

До чрезвычайности унылая, длинная ночь!

An exceedingly dismal, long night!”

Он посмотрел кругом на потемки, судорожно встряхнул головой и спросил:

He looked round at the darkness, gave his head a convulsive shake and asked:

— Небось, была на двенадцати евангелиях?

“You were at the reading of the Twelve Gospels, I don't doubt?”

— Была, — ответила Василиса.

“I was,” answered Vasilisa.

— Если помнишь, во время тайной вечери Петр сказал Иисусу: «С тобою я готов и в темницу, и на смерть».

“If you remember, at the Last Supper Peter said to Jesus: ‘With Thee I am ready to go both to prison and to death.’

А господь ему на это: «Говорю тебе, Петр, не пропоет сегодня петел, то есть петух, как ты трижды отречешься, что не знаешь меня».

And the Lord said to him: ‘I tell thee, Peter, the cock — that is, the rooster — shall not crow this day before thou hast thrice denied that thou knowest me.’

После вечери Иисус смертельно тосковал в саду и молился, а бедный Петр истомился душой, ослабел, веки у него отяжелели, и он никак не мог побороть сна.

After the supper Jesus grieved unto death in the garden and prayed, while poor Peter was worn out in spirit and grew faint; his eyelids were heavy and he could not fight off sleep.

Спал.

He slept.

Потом, ты слышала, Иуда в ту же ночь поцеловал Иисуса и предал его мучителям.

Then, as you have heard, that same night Judas kissed Jesus and betrayed him to his tormentors.

Его связанного вели к первосвященнику и били, а Петр, изнеможенный, замученный тоской и тревогой, понимаешь ли, не выспавшийся, предчувствуя, что вот-вот на земле произойдет что-то ужасное, шел вслед…

They led him away bound to the high priest and beat him, and Peter, exhausted, worn out with anguish and alarm — you understand — not having slept, feeling that at any moment something terrible was going to happen on the earth, followed after him…

Он страстно, без памяти любил Иисуса, и теперь видел издали, как его били…

He loved Jesus passionately, past all reason, and now he saw from a distance how they were beating him…

Лукерья оставила ложки и устремила неподвижный взгляд на студента.

Lukerya put down the spoons and fixed a motionless gaze on the student.

— Пришли к первосвященнику, — продолжал он, — Иисуса стали допрашивать, а работники тем временем развели среди двора огонь, потому что было холодно, и грелись.

“They came to the high priest,” he went on, “and they began to question Jesus, while the labourers meanwhile had lit a fire in the middle of the courtyard, because it was cold, and were warming themselves.

С ними около костра стоял Петр и тоже грелся, как вот я теперь.

Peter stood with them by the fire and warmed himself too, just as I am doing now.

Одна женщина, увидев его, сказала: «И этот был с Иисусом», то есть, что и его, мол, нужно вести к допросу.

One woman, seeing him, said: ‘This man was with Jesus too’ — meaning that he too ought to be taken for questioning.

И все работники, что находились около огня, должно быть, подозрительно и сурово поглядели на него, потому что он смутился и сказал: «Я не знаю его».

And all the labourers who were standing about the fire must have looked at him suspiciously and sternly, because he was confused and said: ‘I do not know him.’

Немного погодя опять кто-то узнал в нем одного из учеников Иисуса и сказал: «И ты из них».

A little later someone again recognized in him one of Jesus' disciples and said: ‘Thou art one of them.’

Но он опять отрекся.

But again he denied it.

И в третий раз кто-то обратился к нему: «Да не тебя ли сегодня я видел с ним в саду?»

And a third time someone turned to him: ‘Was it not thee I saw with him today in the garden?’

Он третий раз отрекся.

For the third time he denied him.

И после этого раза тот час же запел петух, и Петр, взглянув издали на Иисуса, вспомнил слова, которые он сказал ему на вечери…

And immediately after that time the cock crowed, and Peter, looking from afar at Jesus, remembered the words he had spoken to him at the supper…

Вспомнил, очнулся, пошел со двора и горько-горько заплакал.

He remembered, he came to himself, went out of the courtyard and wept bitterly, bitterly.

В евангелии сказано: «И исшед вон, плакася горько».

In the Gospel it is said: ‘And he went out, and wept bitterly.’

Воображаю: тихий-тихий, темный-темный сад, и в тишине едва слышатся глухие рыдания…

I can imagine it: a hushed, hushed garden, dark, dark, and in the silence muffled sobbing, barely to be heard…”

Студент вздохнул и задумался.

The student sighed and fell to thinking.

Продолжая улыбаться, Василиса вдруг всхлипнула, слезы, крупные, изобильные, потекли у нее по щекам, и она заслонила рукавом лицо от огня, как бы стыдясь своих слез, а Лукерья, глядя неподвижно на студента, покраснела, и выражение у нее стало тяжелым, напряженным, как у человека, который сдерживает сильную боль.

Still smiling, Vasilisa suddenly gave a sob; tears, large and abundant, ran down her cheeks, and she shielded her face from the fire with her sleeve, as though ashamed of her tears, while Lukerya, staring motionless at the student, flushed, and her expression grew heavy and strained, like that of someone holding back a great pain.

Работники возвращались с реки, и один из них верхом на лошади был уже близко, и свет от костра дрожал на нем.

The labourers were coming back from the river, and one of them, on horseback, was already close by, and the light of the bonfire quivered upon him.

Студент пожелал вдовам спокойной ночи и пошел дальше.

The student wished the widows good night and walked on.

И опять наступили потемки, и стали зябнуть руки.

And again darkness came down, and his hands began to grow cold.

Дул жестокий ветер, в самом деле возвращалась зима, и не было похоже, что послезавтра Пасха.

A cruel wind was blowing; winter really was coming back, and it did not seem as though Easter were the day after tomorrow.

Теперь студент думал о Василисе: если она заплакала, то, значит, всё, происходившее в ту страшную ночь с Петром, имеет к ней какое-то отношение…

Now the student was thinking about Vasilisa: if she had wept, then everything that had happened to Peter on that dreadful night must have some relation to her…

Он оглянулся.

He looked back.

Одинокий огонь спокойно мигал в темноте, и возле него уже не было видно людей.

The solitary fire blinked quietly in the darkness, and no people could be made out beside it now.

Студент опять подумал, что если Василиса заплакала, а ее дочь смутилась, то, очевидно, то, о чем он только что рассказывал, что происходило девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему — к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям.

The student thought again that if Vasilisa had wept and her daughter had been troubled, then evidently what he had just been telling them, what had happened nineteen centuries ago, had a relation to the present — to both women and probably to this deserted village, to himself, to all people.

Если старуха заплакала, то не потому, что он умеет трогательно рассказывать, а потому, что Петр ей близок, и потому, что она всем своим существом заинтересована в том, что происходило в душе Петра.

If the old woman had wept, it was not because he could tell a story movingly, but because Peter was close to her and because she was concerned with her whole being in what had been going on in Peter's soul.

И радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы перевести дух.

And joy suddenly stirred in his soul, and he even stopped for a minute to get his breath.

Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого.

The past, he thought, is linked to the present by an unbroken chain of events flowing one out of another.

И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой.

And it seemed to him that he had just seen both ends of that chain: he had touched one end, and the other had quivered.

А когда он переправлялся на пароме через реку и потом, поднимаясь на гору, глядел на свою родную деревню и на запад, где узкою полосой светилась холодная багровая заря, то думал о том, что правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле; и чувство молодости, здоровья, силы, — ему было только 22 года, — и невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья овладевали им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла.

And when he was crossing the river by the ferry, and afterwards, climbing the hill, looked at his native village and towards the west, where the cold crimson sunset glowed in a narrow band, he thought that truth and beauty, which had guided human life there in the garden and in the high priest's courtyard, had continued unbroken to this very day, and had evidently always been the chief thing in human life and on earth in general; and a feeling of youth, health, strength — he was only twenty-two — and an inexpressibly sweet expectation of happiness, of an unknown, mysterious happiness, took possession of him little by little, and life seemed to him enchanting, marvellous and full of lofty meaning.